Тринадцатилетним подростком пришел в кино Николай Бурляев, впервые появившись на экране в фильме А. Кончаловского «Мальчик и голубь». Следом было блистательное «Иваново детство» А. Тарковского, сцена Театра имени Моссовета, а после десятки киноролей, всегда особенных, волнующих, загадочных, и, наконец, свои фильмы — «Лермонтов», «Все впереди», вокруг которых бушевало столько споров.
Тонкий психологический актер первого ряда, из героев Достоевского, все же неудовлетворенный судьбой артиста и нашедший себя в режиссуре, отец четверых детей, что думает он о жизни, внутрисемейных отношениях, современном кинематографе, о будущем своих сыновей и дочери, какими живет мыслями и делами?
- Николай Петрович, вот мы постоянно говорим и думаем о возрождении России, Отечества. Но ведь возрождение государства, как известно, невозможно без укрепления семьи, ее нравственных основ. Скажите, что в связи с этим волнует вас?
— Мне уже за сорок, и при всей видимости удачливости я прожил изнь весьма драматичную. И мысли у меня на этот счет грустные, печальные. Ведь все, что у нас происходит теперь, как раз против того, чтобы прочные, цельные, верные семьи существовали. Сейчас время больших искушений, поддерживаемых и теми, кто имеет влияние на умы людей через экран, эфир. Окружающая жизнь с ее распадом в обществе и так называемое нынешнее искусство помогают пасть и женщине, и мужчине, поднося им бесконечные образцы отрицательного. Уцелеть в таких условиях могут не всякие семьи. Потому сегодня столько разрывов, конфликтов...
У меня перед глазами были положительные примеры. Прежде всего это долгая счастливая жизнь моих родителей — они прожили вместе более шестидесяти лет. Нас, детей, у них было четверо. Осталось трое. Все мы дружны: два брата и сестра. Был передо мной пример тети Фаи — женщины, которая во цвете лет многие годы ожидала мужа из мест отдаленных, сохранив ему верность.
В настоящем подобные случаи редки. Поэтому я желаю новым семьям жить по законам, опробованным нашими предками. Все они есть в «Домострое», где четко расписано и царство женщины в доме, и роль мужчины... Я считаю, что все пошло под откос после того, как женщине была подана идея эмансипации. «Ты равна,— сказали ей,— ты можешь все то же, что и мужчина: курить, пить, носить брюки, вести разгульный образ жизни...» В результате — оторванность от самого важного, к чему она призвана Богом: от деторождения, домашнего очага, то есть той своей главной роли, без которой невозможно истинное счастье женщины. Уверен: никакая работа — творческая, денежная — не может дать женщине столько счастья, сколько дом, семья, опека мужа и, конечно, дети. Пройдя уже почти полвека жизненного пути, я хотел бы порекомендовать молодым девушкам — будущим женам — быть бдительными в вопросах эмансипации, если даже собственные матери пытаются образовывать их в духе независимости. Это в корне неверно. Женщина по природе своей зависима и должна быть опекаема, оберегаема мужчиной.
— Последние годы со всех сторон только и слышишь о необходимости сексуального воспитания. И главными «просветителями» в этой области выступают кино и телевидение. (Самыми пристойными здесь выглядят разве что мексиканские сериалы.) В некоторых школах чуть ли не введена подобная дисциплина...
— Когда-то еще Гоголь говорил, что сейчас идет бой за душу человека. Этот бой между силами добра и зла продолжается и сегодня — не на равных, с перевесом за силами тьмы. Я кинематографист, и мне удивительно читать то, что пишут кинокритики, которые ратуют за секс и эротику на экране. Думаю, ни один из них все же не позволил бы подглядывать в замочную скважину за интимными отношениями с собственной женой... целый кинозал. Однако они сознательно внушают: мол, отстали мы в этом плане и нужно нас обучать «культуре» секса, его многообразию.
Но ведь интимные отношения есть таинство, доступное лишь двум людям и никак не более. Я здесь не открываю никаких истин — все они давно открыты, и нам нужно просто чаще оглядываться назад, возвращаться к тем заповедям, правилам, по которым жил наш народ раньше, когда грех почитался за грех, а праведность — за праведность. А теперь как бы и нет греха — все дозволено. Хотя и нынче приходят люди в церковь, венчаются, и батюшка каждого наставляет, как кто должен относиться друг к другу: да убоится жена мужа, а муж да возлюбит свою жену яко церковь.
— Ваши духовные ориентиры в жизни, в творчестве?
— Как я уже сказал, прежде всего это мать и отец. И, конечно, те, кто теперь уже стал фактом истории нашей культуры,— и Андрей Тарковский, и последний романтик, классик театра Николай Дмитриевич Мордвинов — мой главный учитель по театру, с кем выпало мне счастье еще школьником, отроком четыре года вместе играть на одних подмостках. Ну, и потом очень и очень многие талантливейшие и честные люди искусства. К ним относятся и Геннадий Шпаликов, и Виктор Некрасов... Безусловно, Бондарчук — гениальнейший человек, уникальнейшая личность — целая планета, как точно сказал о нем Никита Михалков, и нам эту планету предстоит еще долго познавать. Мне дал Бог быть близким к Сергею Федоровичу — мужем его дочери, отцом двух его внуков. Ходили сплетни, что он эгоистичен и занят только собой, собственным творчеством. Это не так. Преданный искусству, истине и живя как бы в отрыве от мира, Бондарчук глубоко чувствовал этот мир, был человеком предельно чистым в отношениях, очень любил ближних и болел душою за каждого из них.
— Тема семейная так или иначе проходит через ваше творчество: вспомнить хотя бы ваш дипломный философский фильм «Круг», призывающий крепить родство душ, хранить верность, любовь; роль «трудного» сына в кинокартине «Мама вышла замуж» или фильм «Лермонтов», где было не избежать биографического факта из детства поэта, которого после смерти матери при живом отце воспитывала бабушка... Но это — в кино. А в жизни: с какими сложными, быть может, болезненными внутрисемейными проблемами вы сталкивались, как разрешали их?
— И решал, и решаю... Каждый человек так или иначе проходит через семейные тернии. Естественно, прохожу и я. Но все это очень интимные, личные вещи, и мне не хотелось бы говорить об этом.
— Тогда давайте поговорим о ваших детях. Вы снимали их в своих фильмах, во всяком случае, старшего сына и дочь. Что вы желали бы им? Хотели бы видеть актерами?
— Желал бы что?.. Быть полезными Отечеству. В конце концов ценность жизни каждого человека определяется тем, что он смог отдать своему Отечеству. Дочери я желал бы прежде всего стать хорошей женой и матерью, и хотя ей еще семь лет, стараюсь готовить ее именно к этой роли, и она прислушивается. Я был бы против того, чтобы мои дети избрали актерскую профессию, тем более Маша. Да и Иван — ему восемнадцать лет, он оканчивает школу при консерватории — уже понял, что его профессия — музыка, постоянный тренинг пианиста. К тому же он еще и композитор: оформил музыкально два спектакля, пишет музыку к кинофильмам. Ну а прочие дети еще слишком малы.
Сам я, кстати, к актерству отношусь отрицательно, да, в общем, и не считаю себя актером. Я просто играющий человек, умеющий это делать.
— Вы себя явно недооцениваете...
— Нет, правда, я и с детства не хотел быть актером, специально к этому не стремился. Меня сама жизнь подтолкнула на этот путь. Старший брат окончил Щукинское театральное (сейчас он профессиональный чтец), и гены как-никак сказались: бабушка с дедушкой по отцовской линии — актеры, да и отец по своей поэтической сути, романтической натуре мог бы стать прекрасным пианистом, но всю жизнь, как и мама, проработал экономистом — ради нас, детей. Был ранний успех: фильм Кончаловского, «Иваново детство», сцена Завадского. И я пошел учиться в Щукинское, зная, что все-таки буду режиссером.
Я многое успел на актерском поприще. Что будет дальше? И может ли быть еще что-то выше, сильнее, чем «Андрей Рублев», «Игрок» или «Военно-полевой роман», «Мастер и Маргарита»?.. Да и что вообще сейчас могут предложить авторы, режиссеры, погнавшиеся за деньгами? Другое дело, если, Бог даст, я буду снимать сам... Почти пять лет, как готов сценарий о Пушкине и съемочная группа ждет, но нет самого главного — желания у нашего Кинокомитета дать деньги на постановку.
— Выходит, вы больше не снимаетесь?
— Недавно я сыграл главную роль в картине Петра Тодоровского «Такая чудная игра», потому что он мастер, сердце, большой профессионал и сделал добрый фильм.
— А созданный и возглавляемый вами киноцентр «Русский фильм» какие преследует цели?
— Возрождение национального кинематографа, где нет места вседозволенности «нового» киноэкрана, цинизму, грязи, космополитизму. За три года существования трижды у нас прошел международный кинофестиваль славянских и православных народов «Золотой витязь» под девизом «За нравственные идеалы. За возвышение души человека», объединивший лучших деятелей кино. Среди его участников — Никита Михалков, Станислав Говорухин, Игорь Таланкин, Николай Губенко, Георгий Жженов, Владимир Гостюхин, Алексей Петренко... Наш экран духовен, гармоничен.
— На «Золотом витязе» показывались фильмы о семье?
— Почему же нет? Да практически каждый игровой фильм так или иначе затрагивал эту тему. Были работы сербских кинематографистов, болгарский фильм «Тишина», наш «Макаров»... А жемчужиной последнего «Витязя» стала документальная картина Никиты Михалкова «Анна от шести до восемнадцати». Мне особенно дорого, что это работа моего старого друга, друга детства и однокурсника по театральному училищу, который вышел в лидеры русского и мирового кино. .Этот фильм, где снималась его дочка, полностью биографический, он как раз о семье и укрепляющий семью. У самого Никиты, к счастью, крепкая, прошедшая через годы семья — жена, четверо детей. «Анна» — исповедь мастера о дочери, об Отечестве, где она росла. Это прекрасный фильм, которому, убежден, суждена долгая жизнь.
...Уходя от Николая Бурляева и посмотрев на дорогу его кинопробы Пушкина и Гоголя, вспомнив его экранного Лермонтова, трудно было не поразиться удивительному сходству этих образов с каждым из гениев, таких непохожих и вместе с тем непостижимо связанных между собой великой тайной.
